Есть истории, которые начинаются как производственный анекдот, а заканчиваются как притча о границах человеческих возможностей. Эта — из их числа. В какой-то момент преподаватели одного сибирского университета столкнулись с неожиданной проблемой: студенты на экзаменах по физике начали дружно оспаривать постулат о предельной скорости света. Причиной бунта стала не модная научно-популярная книжка, а вполне конкретная машина, которую собирал их собственный профессор. Вокруг неё уже выстраивались курсовые, дипломы и амбициозные планы. Закончилось всё тем, что профессор из университета ушёл, а сама история осталась в памяти города как один из самых ярких эпизодов позднесоветской научной романтики.
Уволенный преподаватель не был фантазёром-одиночкой с чертежами на кухне. Геннадий Игнатьев шестнадцать лет руководил закрытым красноярским конструкторским бюро «Геофизика», где создавались системы дальней связи для флота и космических аппаратов. Это была серьёзная школа: режимные объекты, государственные задания, коллектив профессионалов. Один из его приборов — мощный усилитель, который сотрудники между собой называли «самоваром», — стал основой для аппаратуры, за которую Игнатьев получил сначала Государственную премию, а в 1986 году и Ленинскую. В профессиональной среде его знали не только по фамилии, но и по прозвищу Борода. Перед крупными конференциями коллеги из разных городов специально созванивались с Красноярском, чтобы выяснить, приедет ли Борода. Если он собирался выступать, залы заполнялись заметно плотнее.
Меня в этой истории больше всего поражает даже не сама техническая идея, а момент, когда человек с таким послужным списком решает, что может позволить себе выйти за рамки привычной научной осторожности. Ещё находясь в должности главного конструктора, Игнатьев отправил руководству проект космического двигателя нового типа. К письму прилагались чертежи и снимки. Ответа, который бы его устроил, он не получил. Через год бюро столкнулось с финансовым кризисом: зарплаты исчезли, коллектив сократился втрое, а виноватым назначили руководителя. Ему пришлось уйти. Позже он говорил, что гордится этим увольнением, потому что оно освободило руки для главного дела. Дальше аппарат он собирал уже вместе со студентами и аспирантами.
Термин, который звучал как вызов
Слово «пондеролёт» появилось не из газетной погони за сенсацией, а из физической терминологии. Пондеромоторными силами называют механическое воздействие электромагнитного поля на материальные тела. Игнатьев не претендовал на открытие самого явления и ссылался на классический труд Игоря Тамма «Основы теории электричества», изданный ещё в 1926 году. Однако журналисты быстро перевели незнакомый термин в более понятную массовому читателю форму — «антигравитатор». Это было упрощение, но в нём содержалась доля истины: по замыслу автора аппарат должен был отталкиваться не от воздуха или реактивной струи, а от самого пространства, взаимодействующего с вращающимся электромагнитным полем.
Игнатьев объяснял, что пондеромоторные силы возникают даже вокруг обычной телевизионной антенны, но там они симметричны и взаимно гасят друг друга. Главная инженерная задача состояла в том, чтобы эту симметрию нарушить. Решение он искал в опытах Николы Теслы, которые воспроизводил в собственной лаборатории. Высокое напряжение, неупорядоченная намотка, резонансные контуры — всё это было частью его исследовательского языка. Ключевой идеей стало вращающееся поле: именно оно, по мнению изобретателя, могло создать направленную силу без какого-либо механического движения.
Мне кажется важным подчеркнуть: Игнатьев не был шарлатаном в классическом смысле. Он опирался на реальные физические эффекты, ставил эксперименты и собирал установки. Другое дело, что интерпретация этих эффектов уводила его в область, где экспериментальная проверка становилась почти невозможной. И чем дальше, тем больше его публичные обещания расходились с тем, что удавалось показать на практике.
Как была устроена машина
Внешне установка выглядела обманчиво просто. В ней не было ни роторов, ни турбин, ни подвижных деталей. Четыре катушки создавали магнитное поле, четыре металлических шара-конденсатора — электрическое. Эти поля располагались под прямым углом друг к другу. Ток подавался со сдвигом фаз, как в обмотках трёхфазного электромотора, из-за чего вращалось само поле, а все элементы конструкции оставались неподвижными. Провод на катушки наматывался без строгого порядка — в этом Игнатьев сознательно следовал манере Теслы.
Логика изобретателя была такой: пустое пространство сопротивляется вращению электромагнитного поля, и от этого сопротивления можно оттолкнуться — примерно так же, как винт отталкивается от воздуха. Поскольку вращение поля не ограничено механической прочностью материалов, его скорость задаётся только частотой тока. Отсюда и появились разговоры о скоростях, близких к световой, а затем и превышающих её. В одном из интервью Игнатьев говорил о полётах в любой уголок Галактики. Корабль он представлял в виде летающей тарелки с шестнадцатью лопастями, с многослойными стенками из поролона и обмоткой из тонкой алюминиевой трубки.
Поролон, по его расчётам, должен был одновременно облегчать конструкцию и защищать экипаж от мощных полей. Получалась машина весом в несколько сотен килограммов, способная взять на борт больше пассажиров, чем обычный авиалайнер. Первый полёт с сотней почётных гостей намечался на 2000 год. «Махнём недалеко, на Марс», — говорил Игнатьев с той особенной интонацией, в которой трудно было отделить шутку от уверенности.
Что показал опытный образец
Условия, в которых рождался пондеролёт, трудно назвать подходящими для прорывного проекта. Лаборатория в красноярском Академгородке не отапливалась, крыша протекала, а опытный двигатель постоянно требовал ремонта. Установка имела размер около четырёх метров, весила тридцать килограммов и потребляла десять киловатт. На конференции в Санкт-Петербурге в 1996 году Игнатьев представил расчёт, согласно которому при таких параметрах двигатель развивает тягу около шестидесяти ньютонов — этого хватило бы, чтобы поднять груз массой шесть килограммов. Сам аппарат весил впятеро больше, поэтому оставался на полу.
Чтобы установка оторвала от земли хотя бы саму себя, по тем же выкладкам требовалась конструкция диаметром сорок метров с подъёмной силой более трёхсот килограммов. И это без учёта источника питания: катушкам нужен был сильный ток, шарам — высокое напряжение, а всё это оборудование аппарату пришлось бы нести на себе. Тем не менее после доклада, по воспоминаниям изобретателя, его буквально атаковали вопросами и днём, и ночью.
Я часто думаю о том, насколько по-разному можно прочитать эту ситуацию. Для одних это был момент научной славы, для других — начало затяжного спора, в котором у каждой стороны были свои аргументы. Сам Игнатьев, судя по всему, искренне верил, что находится на пороге открытия, и эта вера передавалась окружающим.
Почему полёта никто не увидел
Расчёт тяги у Игнатьева строился по тому же принципу, что и у фотонной ракеты из старой фантастики: поток энергии делится на скорость света. Для двигателя, который толкает себя излучением, это правило требует колоссальной мощности. На один ньютон тяги — то есть на усилие чуть больше ста граммов — уходит триста мегаватт, почти треть энергоблока атомной электростанции. Пондеролёту же при десяти киловаттах приписывалась тяга в шестьдесят ньютонов. Разница между этими цифрами настолько велика, что объяснить её можно было только иной физической моделью, которую Игнатьев и пытался обосновать.
Проверить заявленную тягу на весах при свидетелях так и не удалось. Публичного запуска не случилось, да Игнатьев к нему особенно и не стремился, считая демонстрацию делом второстепенным. Зато однажды при госте лаборатории установка раскалила докрасна резец от токарного станка, при этом сам профессор держал другой конец инструмента голой рукой. Гость испытаний пондеролёта так и не дождался, но этот эпизод запомнил надолго.
Спустя годы радиолюбитель из-под Новосибирска собрал упрощённую копию установки. Он намотал провод на четыре обрезка канализационной трубы, сверху закрепил металлизированные шары, а генератор спаял на радиолампах. Взлететь самоделка не смогла — не хватило мощности, — однако поле действительно вращалось. Это подтвердила вертушка, вырезанная из пивной банки: под катушками она начинала крутиться. Георгий Шайдуров, начинавший у Игнатьева ещё дипломником, допускал, что в открытом космосе такой аппарат мог бы двигаться, но у изобретателя закончились и деньги, и силы, и отпущенное время.
Нынешний главный конструктор «Геофизики» на вопрос о том, действительно ли Игнатьев повторил все опыты Теслы, лишь отмахнулся: у Теслы были миллионы, а его бывший начальник был простым инженером. В этой фразе, пожалуй, сосредоточена вся драма проекта — разрыв между масштабом замысла и доступными ресурсами.
Что осталось от идеи
В последние годы жизни Игнатьев работал над фрагментом двигателя в натуральную величину, рассчитанным на тягу тридцать тысяч ньютонов — около трёх тонн. До испытаний он уже не дошёл. Полигон изобретатель присматривал в Хакасии, возле озера Шира, и хотел сделать его международным. Свою позицию он объяснял просто: пондеролёт в плохих руках мог бы «взорвать всю Вселенную», а сверхсильные поля — породить чёрные дыры. Четыре письма, отправленные на самый верх, ушли в Академию наук, откуда пришли уклончивые ответы.
После смерти Игнатьева тему закрыли. Установку демонтировали, аспиранты переключились на другие исследования. Макеты, студенческие дипломы, посвящённые пондеролёту, и рукопись книги, в которой изобретатель подводил итог своим открытиям, исчезли. Один из его аспирантов, Николай Сергеев, стал доцентом Сибирского федерального университета и продолжает опыты учителя, изучая воздействие мощных полей на металлы.
У главного входа в конструкторское бюро висит барельеф бывшего начальника. А на памятнике на красноярском кладбище Бадалык выгравирован рисунок пондеролёта. Мне кажется, это точный символ: человек ушёл, но образ машины, которая должна была преодолеть земное притяжение, остался — как напоминание о том, что большие мечты иногда живут дольше своих создателей.
